— Я приехал по поручению ее отца, он при смерти, — заявил Эжен лакею.
— Сударь, граф отдал нам строжайшее приказание…
— Если граф де Ресто дома, передайте ему, в каком состоянии находится его тесть, и скажите, что мне необходимо переговорить с ним немедленно.
Эжену пришлось ждать долго. «Может быть, в эту минуту старик уж умирает», — подумал он.
Наконец лакей проводил его в первую гостиную, где граф де Ресто, стоя у нетопленного камина, ждал Эжена, но не предложил ему сесть.
— Граф, — обратился к нему Растиньяк, — ваш тесть умирает в мерзкой дыре, и у него нет ни лиара, чтобы купить дров; он в самом деле при смерти и просит повидаться с дочерью…
— Господин де Растиньяк, как вы могли заметить, я не питаю особой нежности к господину Горио, — холодно ответил граф де Ресто. — Он злоупотребил положением отца графини де Ресто, он стал несчастьем моей жизни, я смотрю на него, как на нарушителя моего покоя. Умрет ли он, останется ли жив — мне все равно. Вот лично мои чувства по отношению к нему. Пусть порицают меня люди, я пренебрегаю их мнением. Сейчас я должен закончить очень важные дела, а не заниматься тем, как будут думать обо мне глупцы или безразличные мне люди. Что до графини Ресто, она не в состоянии поехать. Кроме того, мне нежелательно, чтобы она отлучалась из дому. Передайте ее отцу, что как только она выполнит свои обязательства в отношении меня и моего ребенка, она поедет навестить его. Если она любит своего отца, то может быть свободна через несколько секунд.
— Граф, не мне судить о вашем поведении, вы — глава вашей семьи, но я могу рассчитывать на ваше слово? В таком случае обещайте мне только сказать графине, что ее отец не проживет дня и уже проклял ее за то, что ее нет у его постели.
— Скажите ей это сами, — ответил де Ресто, затронутый чувством возмущения, звучавшим в голосе Эжена.
В сопровождении графа Растиньяк вошел в гостиную, где графиня обычно проводила время; она сидела, запрокинув голову на спинку кресла, вся в слезах, как приговоренная к смерти. Эжену стало ее жаль. Прежде чем посмотреть на Растиньяка, она бросила на мужа робкий взгляд, говоривший о полном упадке ее сил, сломленных физической и моральной тиранией. Граф кивнул головой, и она поняла, что это было разрешенье говорить.
— Сударь, я слышала все. Скажите папе, что он меня простил бы, если бы знал, в каком я положении. Я не могла себе представить этой пытки, она выше моих сил, но я буду сопротивляться до конца, — сказала она мужу. — Я мать!.. Передайте папе, что перед ним я, право, не виновата, хотя со стороны это покажется не так! — с отчаяньем крикнула она Эжену.
Растиньяк, догадываясь, какой ужасный перелом происходил в ее душе, откланялся супругам и удалился потрясенный. Тон графа де Ресто ясно говорил о бесполезности его попытки, и он понял, что Анастази утратила свободу.
Он бросился к г-же Нусинген и застал ее в постели.
— Я, милый друг, больна, — сказала она. — Я простудилась, возвращаясь с бала, боюсь воспаления легких и жду врача…
— Даже если бы вы были на краю могилы и едва волочили ноги, вы должны явиться к отцу, — прервал ее Эжен. — Он вас зовет! Если бы вы слышали хоть самый слабый его крик, у вас прошла бы вся болезнь.
— Эжен, быть может, отец не так уж болен, как вы говорите, однако я была бы в отчаянии, если бы хоть немного потеряла в вашем мнении, и поступлю так, как вы желаете. Но знаю, он умрет от горя, если моя болезнь станет смертельной после выезда. Хорошо! Я поеду, как только придет врач… О-о! Почему на вас нет часов? — спросила она, заметив отсутствие цепочки.
Растиньяк покраснел.
— Эжен! Эжен, если вы их потеряли, продали… о, как это было бы нехорошо!
Эжен наклонился над постелью и сказал на ухо Дельфине:
— Вам угодно знать? Хорошо! Знайте! Вашему отцу даже не на что купить себе саван, в который завернут его сегодня вечером. Часы в закладе, у меня не оставалось больше ничего.
Дельфина одним движеньем выпрыгнула из постели, подбежала к секретеру, достала кошелек и протянула Растиньяку. Затем позвонила и крикнула:
— Эжен, я еду, еду! Дайте мне время одеться. Да, я была бы чудовищем! идите, я приеду раньше вас! Тереза, — позвала она горничную, — попросите господина де Нусингена подняться ко мне сию минуту, мне надо с ним поговорить.
Эжен был счастлив объявить умирающему о скором приезде одной из дочерей и вернулся на улицу Нев-Сент-Женевьев почти веселым. Он начал рыться в кошельке, чтобы сейчас же заплатить извозчику: в кошельке у молодой женщины, такой богатой, такой изящной, оказалось только семьдесят франков. Поднявшись наверх, Эжен увидел, что Бьяншон поддерживает папашу Горио, а больничный фельдшер что-то делает над стариком под наблюдением врача. Старику прижигали спину раскаленным железом — последнее средство медицинской науки, средство бесполезное.
— Что-нибудь чувствуете? — допытывался врач у Горио.
Но вместо ответа папаша Горио, завидев Эжена, спросил:
— Они едут, это правда?
— Он может выкрутиться, раз он в состоянии говорить, — заметил фельдшер.
— Да, за мной едет Дельфина, — ответил старику Эжен.
— Слушай! Он все время говорил о дочерях, требовал их к себе и кричал так, как, по рассказам, кричат посаженные на кол, требуя воды.
— Довольно, — сказал врач фельдшеру, — тут ничего больше не поделаешь, спасти его нельзя.
Бьяншон с фельдшером вновь положили умирающего на зловонную постель.
— Все-таки следовало бы переменить белье, — заметил врач. — Правда, надежды нет, но человеческое достоинство надо уважать. Я еще зайду, Бьяншон, — сказал он студенту. — Если большой станет опять жаловаться, приложите к диафрагме опий.
Фельдшер и врач ушли.
— Слушай, Эжен, не падай, дружище, духом! — сказал Бьяншон Растиньяку, оставшись с ним вдвоем. — Сейчас надо только надеть ему чистую рубашку и сменить постельное белье. Пойди скажи Сильвии, чтобы она принесла простыни и помогла нам.